На идиш

Прищурив глаза, он всерьез удивился,
Как будто я вдруг с того света свалился,
И молвил: «Неужто стихи свои пишешь
И вправду на идиш?»

Конечно, с вершины двадцатого века
Ему я пещерным кажусь человеком,
Вороною белой, чья песенка спета:
«Зачем тебе это?»

Ему безразличен, он в этом признался,
Язык, на котором я с ним бы общался:
«Английский?» – Конечно. Предельно все ясно…
«Турецкий?» – Прекрасно.

«Но идиш? – спросил он. – Язык разве это?»
Не верю, что память не знает ответа:
Иль ты не имел на Днестре или Буге
Сестры иль подруги?

Иль, может, забыл ты, что в ямах зловонных
Расстрелянных братьев лежат миллионы?!
Они ведь на идиш пред смертью кричали!
Не помнишь? – Едва ли…

А может, совсем не на идиш звучала
Та песня, что мама тебе напевала
Пред люлькой твоею, смеясь или плача?
Нет, глаз ты не спрячешь!

Ты лжешь! Пока сердце в груди твоей бьется,
Как искра, язык этот в нем остается,
Но рвется наружу, чтоб вспыхнуть как пламя.
Навеки он с нами!

И сколько б не знал языков ты, доныне
Наш идиш – и совесть твоя, и святыня.
Его, словно мать, что всех в мире дороже,
Предать ты не сможешь!