У ДОРОГИ

У дороги столбовой
Старый дуб стоит,
Ни одна на дубе том
Птица не сидит.

Разлетелись все они
На восток и юг,
И стоит забытый дуб
На пути у вьюг.
Говорю я мамочке:
«Посмотри, мамусь,
Как в два счета я сейчас
В птичку превращусь.

А потом взлечу на дуб,
Буду там сидеть,
И ему всю зиму я
Буду песни петь».

Мать сказала мне: «Сынок,
Так нельзя шутить.
Не дай Бог тебе, родной,
На ветру простыть».

Говорю я ей: «Не плачь,
Я прошу тебя!..»
И в певунью-птичку вмиг
Превращаюсь я.

Мама плачет: «Дорогой!
Чтобы не продрог,
Чтобы ты не заболел,
Шарф возьми, сынок!

Приближается зима…
Как же без галош?
А без шапки меховой
Вовсе пропадешь!

Одевай-ка, дурачок
Поскорей жилет,
Коль не хочешь ты попасть
Мигом на тот свет!»

Распрямляю крылья… Ох!
Маме не понять,
Что мне, птичке, всех вещей
Этих не поднять.

С грустью в мамины глаза
Вглядываюсь вновь.
Не дает мне птичкой стать
Мамина любовь.

ПЕСНЯ О КОЗОЧКЕ

Отец шалунью-козочку
Давным-давно купил.
В «Хад гадьо» - «Песнь о козочке»
Ее он поместил.

Грустит шалунья-козочка,
И горько мне порой:
Как летом ей без травушки
И без снежка зимой?

Сказал мне Нотэ: «Слушай, брат,
Ну как же это Б-г
Позволил, чтобы козочку
Закрыли на замок?»
Я говорю ему: «Ты прав!
Все сделаем вдвоем».
На редкость сказочная ночь
Ждала нас за окном.

Уснул отец, уснула мать,
И вот заснул весь дом.
Мы из «Хад гадьо» козочку
С братишкою ведем.

Ей мир далекий и большой
Хотим мы показать,
И где оставим мы ее –
Никто не будет знать.

Вот первый сейдер наступил,
Но грустно всем вокруг…
Отец спросил лишь: «Ицик, ты?
А я: « С чего бы вдруг?»

Отец промолвил: «Нотл, ты?»
«Нет! – брат мой отвечал. –
Я с прошлой пасхи козочки
Ни разу не встречал».

Отец в раздумье, плачет мать…
Ну, кто виновен, кто?
«Хад гадьо» всю пропели мы,
Но что-то здесь не то…

Так где же козочка? Она
Гуляет по полям,
И рада солнцу, и воде,
И травам, и цветам.

•«Хад гадьо» - «Песня о козочке» на арамейском языке, исполняется в конце пасхального сейдера


МАЙДАНЕК

Повсюду один только пепел…
И пальцы пророка Ильи
К нему прикасаются нежно:
«О Боже, то дети мои!»

Нет сейдера в Польше отныне,
Но, голову чуть наклоня,
Стоять, словно памятник, будет
Здесь вечно один лишь Илья.