Слово-то какое – «блошиный рынок».
В Берлине их много.
Это место, где вещи приобретают свою истинную ценность. Все стоит столько, сколько за него дают. Художник мечтал получить 2000 долларов, а здесь его картину купили за 20.
Джинсы здесь продаются по цене буханки хлеба. Помню, за свои первые джинсы «Lee» в начале 70-х я отдал месячную зарплату. Тогда за нее можно было купить тысячу буханок хлеба.
Тысячу.
Джинсы тогда достать было трудно.
Нетрудно было найти работу, завести друзей, жениться. Сегодня это здесь невозможно.
Те первые джинсы из кровельного железа я носил 3 года. Сдувал с них пылинки. Сегодня я ношу месяца три.
Максимум.
Поношу и выкину, поношу и выкину…
Вещи от Версаче, Кардена, Лагерфельда там, в Союзе, для нас были за пределами мечтаний, а на блошином рынке они стоят 3-4 доллара.
Ну, пять от силы.
Все зависит от настроения узбека Фези и турка Юзуфа. Они и понятия не имеют о каких-то там версачах и карденах. Им главное побольше товара сбыть оптом.
Ненамного дороже стоят здесь кожаные куртки и дубленки, то, что десятилетиями имело там большую ценность. А теперь оно барахло.
Барахло!
Человеческие отношения также переоцениваются. Умер человек, и его вещи, включая семейные архивы и фотоальбомы, уходят на Flohmarket*1. И не только пожилых. Все чаще встречаю я фотографии 40-50-летних. Человеческие отношения не купишь, как и любовь. Каждую субботу начинаю я с посещения рынка, расположенного у меня под окнами, на Moritz Platz, это граница черного и белого Кройцберга.
Дыбом стоит холод.
Но завсегдатаям рынка все нипочем. У дверей павильона одежды кучкуется толпа.
Вот поджарые немки, марципановые матроны хорошо за сорок.
Вот польки, стайка перелетных ведьмочек, принадлежащих к женщинам такого класса, которым не надо краситься и крутиться у зеркала.
Цыганки, нервно курящие сигарету за сигаретой.
Негритянские шоколадки «джонни», расплывшиеся в дежурных улыбках.
Застывшие, как статуи острова Пасхи, женщины в хеджабах и пальто до земли.
Есть здесь и русские с напряженными лицами и глазами, полными забот.
Только и слышно: «Halleuschen!»*2
Все друг друга знают.
Ровно в девять распахивается дверь. Толпа встрепенулась и хлынула наперегонки, на ходу доставая огромные пластиковые мешки.
Бывший ташкентский плейбой и бонвиан, полиглот и весельчак Федя приветствует народ:
– Langsam! Langsam! Ach du Arschloh!*3 (нем.)
– Dokond letis, kurwa!*4 (пол.)
Что-то там еще по-турецки и непереводимое по-русски.
Федя живет в Германии уже давно. Он не сложился как коммерсант, но на кусок хлеба есть.
Битые русачки сразу берут его в оборот:
– Федя, как ты хорошо сегодня выглядишь! Словно помолодел.
У Феди глаза на пол-лица от счастья. Он заморгал.
Иду дальше.
Кругом разворачивают свои прилавки югославы, арабы, цыгане, поляки, турки, албанцы, монголы с коричневыми блинами лиц.
Уже разносится голосистое:
– Хойте билич, моргенд тоя! *5 (неправ. нем.)
– Вифил ту гебен? *6
Продают Германию. Оптом и врознь.
Но меня интересует только Ибрагим. У него я покупаю немецкую историю. Недорого.
Не то, что на kunstmarkt «17 juni». Там сидят немцы и всему знают цену.
Ищу глазами тугой объем знакомой фигуры. Вот он. У Ибрагима бирюзовая улыбка и глянцевая проплешина. На собеседника он изливает потоки ласковой скороговорки, в оливковых глазах сверкают веселые брызги. Он не очень развит, но чутьем отличает подлинник от фальши. Ибрагиму нет дела до немецкой истории. У него думалка не та. Он пробился в эту страну в начале 90-х, заплатив 2000 $ кому надо, и теперь для него главное – это вовремя получить социал и киндергельд*7 за своих семерых детей.
Ибрагимов товар – это книги и старые семейные фотографии.
Все старые немецкие фотоальбомы одинаковые. Вот главный герой с папой и мамой, плюс пятеро братьев и сестер, гимназия или realschule*8, солдат Вермахта, свадьба (если дожил), дети, внуки, пляжные корзины Ростока и горы Австрии. Но еще обязательно юбилеи и вечеринки.
Меня интересует только одно – фотографии людей в форме.
Нацисткой.
И вместе с женщинами. Я хочу видеть лица тех, кто любил и убивал одновременно. Ведь любовь - единственно индивидуальное дело на войне …
Далеко не во всех альбомах они есть.
Но есть.
Когда впервые увидел их, понял – это не те фашисты. Куда делись те карикатурные фрицы из советских фильмов. Те, в фильмах – другие.
Эти словно подменили. Такие же парни, что окружают меня на улице, на работе, повсюду.
Симпатичные, добродушные, улыбчивые. Только жили они тогда.
Теперь их много у меня. Зигфриды, Иоганы, Вилли, Питеры, Томасы, 1939, 1940, 1941, 1942, 1943, 1944. Сорок пятого нет ни одной фотографии. Большинство со своими Штефани, Марион, Даниэлами, Ренатами, Каролами. Такими же веселыми и добродушными…
Но сегодня Ибрагим приготовил мне сюрприз. Книгу о летчиках.
Я взял в руки солидный фолиант, изданный в Штутгарте в Германии, после войны.
Открыл.
И провалился куда-то… Из спрессованного пласта времени вырвался самолет. Понесся над городами и полями, морями и реками, бескрайними полями Украины и Пруссии, горящим Минском, разрушенными церквями Дрездена. Из-за трассеров не видно звезд на ночном небе.
Занесло на взлетную полосу аэродрома среди стоящих между своими «Юнкерсами» худощавых парней. Один из них выделен кружком. Голова моя наполнилась крупинками вековой тайны.
Слышу, как закадровый перевод, монотонное бормотание, ровное, без дикции, экспрессивности и прочих эмоциональных крайностей.
«Сейчас, как и шесть столетий назад, мы вовлечены в битву с Востоком…»
Какую битву?
Войны же на самом деле не было, она существует только для меня в голове, в виде пляшущих электронов, способных принимать любое изображение. Но почему тарахтит пулемет?
Ибрагим тянет руку за орущим мобильником в карман и успокаивает его электронные нервы…
Ночь в зареве пожаров.
Великан.
Стоит по пояс в снегу.
В расстегнутом ватнике, с пулеметом в руках.
Хаты.
Горящие белорусские хаты, утопающие в снегу по самые крыши.
Снег черный.
Дети.
Бегущие по лесу дети, без шапок, босиком…
«Немец был силен и ловок,
Крепко скроен, ладно сшит,
На своих стоял подковах,
Не спугнешь, не побежит…»
Не помню, кто это, кажется, Твардовский.
По рынку несется исступленный голос муэтдина из динамика: «А-а-а-лах, а-а-акбар!» Время утреннего намаза.
Кто-то работает напрямую с подсознанием, посылает в мозг и глаза самую сущность, очищенную от оболочек, от всего наносного. От запутанной логики.
«Мое плечо забинтовано, я не могу двигать рукой, но это не мешает мне летать. Хуже того, ноги мои изрезаны до кости, я и не могу ходить. Мой бортстрелок носит меня на руках к самолету. Раны сильно кровоточат, особенно в воздушном бою, и иногда после вылета мой механик вытирает кровь, которой забрызгана вся кабина. Стоит ужасная погода. Шесть вылетов до изнеможения утром, затем три после обеда. Сильный зенитный огонь. Почти после каждого вылета нам приходится латать поврежденный самолет. Но мы не должны щадить себя. Я чувствую – это мой долг перед Германией – бросить на чашу весов весь мой личный опыт и усилия…»
Ганс Ульрих Рудель. Не состоял в нацистской партии. Пилот «Юнкерса-87». 2530 боевых вылетов. За 4 года войны.
Худощавый, молодой, светловолосый.
Ровные дуги белесых бровей, просвечивающийся голубоватой кожей пробор.
Лицо. Есть лица, в которых никто не живет. Глаза, как прицелы немецкого скоростного пулемета М-16, словно запорошены снегом. Сухая линия губ. Тот самый нордический тип…
Натужено завыли зурны, ухнули фугасы ударных. Мужской дуэт фальцетом затянул что-то на арабском.
Азия дохнула своей первобытной силой.
В ответ поляки врубили «Будку суфлера»…
А на этой фотографии он с невестой. Доброе, открытое лицо. Она будет хорошей матерью и женой.
Вот он уже в другой форме.
303 Luftsiege*9. «Der Teufel der Ukraine» *10 (нем.)
Но почему-то фамилия другая – Хартманн. И невеста уже другая.
А вот здесь уже 278 Luftsiege.
Здесь уже Гитлер награждает железными крестами группу офицеров-летчиков в своем «Wolfschanz».
Разные люди, но как похожи!
Худощавые голубоглазые блондины.
Бесстрашные лица.
Летчики все возникают в хронологической последовательности…
Ныряю в собственную память и на ощупь пытаюсь отыскать аналоги.
Кожедуб, Покрышкин…
Двузначные цифры побед.
Нить бытия закручена в спираль. Память концентрируется в одной точке и, прорвавшись в глубины, воспроизводит давно позабытые картины детства…
Запах клейких листочков разлился в воздухе. Цветущий майский сад.
Голоса ангелов, живущих в гуще ветвей.
Крутоскулые, бронзоволицые, голенастые мужики с крепкими, но стройными костями, высыпали во двор дядьки Лявона. С бодуна. Мнут цигарки обветренными руками-лопатами. Люди, богатые простыми радостями.
Кепки, ватники и галифе на них выглядят так же живописно, как и наряды от Армани. Их сапоги вязнут в черной, остро пахнущей земле, усыпанной розовым снегом.
Потоки могучих русских слов вперемежку с крестьянским юмором.
Отчетливо помню их лица. Сегодня, держа в руках пачку фотографий, не устаю поражаться сходству физиологического типа немцев и белорусов. Особенно примечательны в этом отношении родственники моей жены.
Привезли диковинных черных змей, пустили их в бочку с водой, до смерти перепугав тетю Надю.
Запомнилось слово.
Вугар. *11 (бел.)
Позднее узнал, это были нарочанские партизаны. Я был мал тогда. Помню только клубы дыма и мат-перемат. Ушли, растворились в небытии их имена. Но одно осталось. Звучало чаще других. Сильницкий.
Потом, через много лет, имя это всплыло вновь. Энциклопедия открыла мне его.
«Михаил Сильницкий, пулеметчик отряда «За Родину». 15 февраля 1944 года в бою у деревни Глыбочка уничтожил 19 карателей. Когда кончились патроны, он, изрешеченный пулями, ножом свалил троих…»
Путешествуя по полотчине, я нашел Глыбочку, кладбище на косогоре, затерянном среди голубых витебских озер.
Сегодня там шумят высокие сосны.
На витебщине немало немецких кладбищ, некоторые еще со времен первой мировой.
Все 19 остались там.
Я вижу каждого из них, знаю по имени. Рыжеволосые, краснолицые рыбаки Рюгена, смуглые, темноволосые баварцы, белесые голубоглазые саксонцы.
Они радовались, мечтали, строили свои дома, любили своих жен и детей, пели рождественские песни за праздничным столом, ездили на курорты Баварии и Австрии.
И готовились к встрече.
А он косил, пахал, ворошил вилами навоз.
И тоже готовился к встрече.
Сознание кружится в заколдованном кругу.
Лимит добра, лимит зла. Кто выдает лицензии?
– Война – лекарство от морщин.
Кто это сказал? Не помню.
– Мне суд, я воздам.
Это помню. Это сказал ОН.
Что есть предопределение, главный экзамен жизни?
Каждый бой делил их на живых и мертвых. Теперь все равны. Их уже нет. Они ушли. Те и другие. Их тени поют, кто тише, кто громче. Квиты или не квиты. Это неважно. Их нет.
Каждый пронес свой крест.
Среди них не было ни хороших, ни плохих. У каждого была своя справедливость, своя правота…
Память упрямо возвращает в тот майский сад. Запах курящегося ядлоуца*12 (бел.) примешивается к запаху коптящейся паляндвiцы*13 (бел.)
Я гоняюсь с сачком за бабочками.
Сад уже свирепствует крапивой.
Великан с распахнутой телогрейке, одинокой скалой возвышающийся посреди веселого безобразия. Он единственный, кто хранил трезвое понимание своего потенциала и предназначения.
Темно-багровый румянец на полщеки, простодушно разляпистый нос, выцветшие глаза, не хранящие эмоций. Голова его утопала в кроне деревьев.
Кто говорил, он или ангел, живущий там?
Голос этот был тих, но, находясь за горизонтом мироздания, он вытирал барабанные перепонки до дыр…
Берлин был уже взят, но зееловские высоты еще держались отчаянно. Пьяные эсэсовцы, закатав рукава, шли на его пулемет во весь рост…
– Сколько их там полегло?
– А хiба ж я лiчыу? Можа сто, а можа дзвесцi.*14 (бел.)
Задрав голову, он разглядывал скомканное кружево простыней на уставшем за тысячелетия небе, словно искал ответ.
– А чаго яны лезлi да нас? Хай бы сязделi у сваiх хатах, пiлi б пiва i гарэлку…

Алесь Эротич
Берлин 2004

1-блошиный рынок
2-приветик
3-задница
4-куда летишь курва
5-сегодня дешево, завтра дорого
6-сколько ты дашь
7-детские деньги
8-школа
9-воздушные победы
10-дьявол Украины
11-угорь
12-можжевельник
13-ветчина
14-200