Мойше-Шлёмо-Дувед жил со своим семейством у самой реки в собственном доме.

Деревянный, крытый дранкой дом достался ему в наследство не то от отца, не то от деда и выглядел, как и его хозяин, значительно старше своих лет. Детей в семье было много. Все они были, как это здесь именовалось, « удачными».

Они прекрасно успевали в любых учебных заведениях, был ли это хедер, светская школа или гимназия, где некоторым из них удавалось учиться благодаря заботам меценатов. Кто-то потом, повзрослев уходил или уезжал из дому. Вместо него подрастали другие, так что человек 6 – 7 детей всегда в доме можно было насчитать.

Летом, по утрам, младшие выкатывались из дверей и окон и, кувыркаясь, бежали к реке купаться. Старшие оказывались у реки ещё раньше, чтобы не пропустить утреннего клёва.Хана, жена Мойше, слыла неудачницей. Молоко у неё или «убегало» или скисало не ко времени; куры неслись редко, а если и неслись, то в местах, где яиц потом было не сыскать.Даже коза, которая считалась почти что членом семьи, вдруг переставала доиться именно в то время, когда в молоке была особая нужда.

Зато у Мойше любая работа спорилась: он умел сложить печь, починить сапоги, столярничал, стеклил окна. Жили они с Ханой дружно. В отличие от некоторых соседей, из их дома никогда не доносилась перебранка. Как-то Мойше заметил, что с годами исчез последний повод для ссор, и хотя он по ночам храпит громче прежнего, Хана его этим не упрекает, так как стала уже плохо слышать. Брак, по его мнению. это всегда лотерея, а он ещё не встречал человека, которому бы достался завидный выигрыш.

В чертах его ничего типично семитского не было. Такое лицо могло принадлежать
и английскому лорду. Еврейскими у Мойше смотрелись разве лишь густая, как у древнего пророка борода, длинный камзол и мировая скорбь во взгляде. Поскольку его основным занятием был извоз, в руках у него всегда был кнут.Никто, правда, не видел, чтобы он ударил им лошадь. Кнут, вероятно, полагался любому балагуле по «протоколу». Извоз был его занятием ещё при царе Николае, не изменил он ему и при Польше.На протяжении долгих лет лошадей у него сменилось несколько, однако друг от друга они почти не отличались, так что воспринимались как одна и та же. Все они были рыжей масти, у всех на боках была плешь от шлеи, все отличались спокойным нравом. О своих лошадях он проявлял трогательную заботу, они лакомились овсом даже тогда, когда в семейном бюджете намечался дефицит..В городе ходили слухи, что лошади у Мойше понимают не только идиш, но и иврит.В молодости он разъезжал на довольно приличном фаетоне с шикарными фонарями по бокам. В них по вечерам, как этого требовал городовой, горели свечи.

Одна из баек о Мойше-Шлёмо- Дуведе относится к тем временам, когда он возил ещё пассажиров, а не грузы. Фаетон его стоял обычно на углу оживлённой улицы, у аптеки Фридрихсона. В ожидании седоков извозчики дремали на козлах, а лошади, пофыркивая, ели овёс. У лошадиной морды висела торба с овсом, привлекавшая стайки городских воробьёв.

Когда в фаэтон,наконец, садился пассажир, Мойше вручал ему возжи и просил: "Подержите, пожалуйста минутку, а я пока сниму торбу".

Испуганный пассажир спрашивал обычно: "Что, лошадь может понести?"

«Нет, напротив, она может упасть», – следовал ответ.

Из-за чего Мойше продал свой фаэтон и занялся грузовым извозом, сказать трудно.

То ли пассажиров не стало, то ли внешний вид и скоростные качества его мерина не импонировали седокам, и они стали предпочитать фаэтоны лихачей.Теперь ему приходилось перевозить мебель, завозить товар в магазинчики, кому-то привезти дрова на зиму или отвезти многочисленное шумное еврейское семейство вместе с пожитками на дачу в недалёкий пригородный лесок.


2.


Понятие "дача" в данном случае требует ннекоторого уточнения. Дачей для городских бедняков служили клетушки, больше похожие на коллективные сараи под общей крышей, перед которыми под наблюдением мамаш дружно восседали на горшках многочисленные чада, попутно вдыхая целебный воздух жиденькой сосновой рощи.

Многие в городе, когда у них возникала надобность в этом, поручали свои перевозки именно Мойше-Шлёмо-Дуведу, хотя у другого балагулы и лошадь была порезвее, и сам он был момоложе, да и перевозка заняла бы меньше времени.

Многим хотелось поддержать эту семью, дав заработать её главе. Кроме того, общение с неунывающим Мойше ценилось любителями удачной шутки.

Говорят. что хорошо воспитанный человек узнаётся по благожелательности, благорасположенности к людям. Если исходить из этих критериев, то Мойше был аристократически воспитан. Его взгляд как бы искал в собеседнике какие-то незамеченные до сих пор достоинства. В его поведении никогда не проскальзывало хотя бы капли подобострастия по отношению к сильным мира сего: к равину, богатому соседу, пану полицианту или даже к самому финансовому инспектору.

Взаимоотношения с этим последним безоблачными не были. Как говорил Мойше, нужно заработать хоть чуточку больше, чем успевает отнять финиспектор.

Своеобразными были его взаимоотношения с соседом-Менделем, богатым владельцем мануфактурного магазина. Мойше уверял его, что чем человек богаче, тем меньше остаётся у него вещей,о которых можно бы ещё помечтать.У бедняка тут простора куда больше.И кроме того, первые скамейки в синагоге, ближе только к алтарю, но не к Богу, а если учесть, что кантор в здешней синагоге изрядно фальшивит, то задние скамейки, где сидят бедняки, явно предпочтительнее.

Другим его соседом был старенький фельдшер, дружбой с которым он очень дорожил, не преминув при этом иногда и по его адресу отпустить беззлобную шутку.

Так он заявлял, что может безошибочно определить по поводу чего сосед вызван к больному.
Если тот степенно и без спешки шагает со своим саквояжем, значит, его вызвали поставить банки. А если он бежит на вызов бегом, речь идёт явно о постановке клизмы. Тут, если промедлить, больному может и без вмешательства медицины полегчать.Прощай тогда гонорар.Кроме того, сосед- медик это подарок судьбы: ведь человек не знает, зачем живёт, так будет хоть у кого справиться, от чего умираешь.

Отношения с Богом были у Мойше весьма доверительными. Казалось, что он с Господом разговаривает приблизительно в том же тоне, что и с соседом Менделем.
Он упрекал Бога в отсутствии порядка на земле и спрашивал:

"Неужели пан полициант с такой красной рожей тоже создан по образу и подобию...?"

"Справедливо ли считать грехом только те удовольствия, которые тебе недоступны?".

Несмотря на «некоторые претензии» к Господу, он оставался верующим евреем и исполнял все обряды.Отступничество от религи отцов и дедов вызывало его крайнее неодобрение. Особенно не любил выкрестов. Говорил, что выкрест числится христианином до первого посещения бани.К атеистам относился более терпимо:

"Эти хоть на место в раю не претендуют:.

Своеобразный и трогательный мир местечкого еврейства в Европе стал жертвой холокоста.

Мойше – Шлёмо-Дуведа, как и почти всех его земляков – евреев города не стало.

Сегодня сразу же за городской чертой, в урочище «Дубки», где все они похоронены, стоит им общий памятник. Фамилии Мойше-Шлёмо-Дуведа на нём нет.

Как и других фамилий.