«Что интересное ты сейчас читаешь?» - спросил меня доктор Шапиро у входа в больницу, где мы тогда работали. « Ну, как вам сказать: читаю какую-то ерунду и вот уже почти неделю не решусь её никак бросить»,- ответил я.

«Что ты, в самом деле: женщину и книгу, если она не по душе, бросать следует немедленно!» – последовал совет.

Мойсей Израилевич Шапиро принадлежал к тем врачам, которые окончили институт до войны и были, как правило её участниками, так что война во многом наложила на них свой отпечаток. Мы, врачи послевоенной генерации, относились к ним с уважением, порой даже с обожанием. Они казались нам, и чаще всего были, носителями той прежней культуры, которая всё больше уходила куда-то в небытие.

Мойсей Израилевич, прекрасный врач невропатолог, обладал к тому же ещё и невероятной эрудицией в самых неожиданных для врача областях знаний: греческая мифология, астрономия, история древнего востока, изобразительное искусство, литература - начиная с древности и кончая последним номером журнала « Новый мир».Речь его, всегда краткая, ёмкая, в строгом согласии с логикой, доставляла истинное наслаждение. Авторство афоризмов, которыми она изобиловала, оставалось неясным: то ли он сам их сочинял, то ли черпал из каких-то только ему ведомых источников, отбирая самые блестящие.

Всевозможные конференции с его участием сулили всегда интересный вгляд на любую проблему, неожиданный поворот дискуссии, которая нередко прерывалась взрывами хохота. Своё выступление после доклада одного из начальников о переспективах развития здравоохранения в области он однажды начал так: « От воздушных замков пока ещё никто не нашёл даже развалин».Поздравление коллеге, умудрившемуся жениться в шестой раз, закончил сентенцией: « Чем опыт печальнее, тем радужнее иллюзии». Прослушав на одной из конференций длиннющий и скучнейший доклад, съязвил: « Научный доклад, как дамская юбка, должен обладать достаточной длиной для соблюдения приличий, но в то же время должен быть достаточно коротким, чтобы вызывать интерес».Санитарке, что- то недоделавшей во время ночного дежурства и пытавшейся это скрыть, выговор закончил сентенцией:

«Нужно всегда говорить правду...ну, допустим, не всегда, но один раз всё же можно».
О его библиотеке ходили легенды. Казалось невозможно зайти в книжный магазин и не застать там Моисея Израилевича. В его квартире из- за обилия книг, почти не оставалось места для обычных предметов обихода.

На полках стояли многочисленные издания, вызывавшие нескрываемую зависть у библиофилов, а Шекспир на английском соседсвовал с Мицкевичем на польском и Шолом Алейхемом на идиш. Вообще, книги на иностранных языках особенно на идиш, составляли значительную часть его собрания, что в те времена признаком благонадёжности не служило.

В годы Хрущёвской оттепели и позже доктор Шапиро заведовал отделением областной больницы и был сугубо штатским человеком, но многие помнили его в военной форме.В годы войны существовало клише, которое считалось присущим внешнему виду военного врача: очки, согбенность фигуры и шаркающая походка, обусловленная, как правило, кирзовыми сапогами на два размера больше необходимого. Многие врачи в военной форме всё же сохраняли в себе неистребимую штатскость.

Их порой считали баловнями судьбы: передовая чуть дальше, дисциплина чуть мягче, спирта немерено, да и женский персонал в невероятном изобилии.Это расхожее мне-ние никак не соответствовало действительности. круглосуточная изнуряющая работа, потоки искромсанных тел, непрерывные бомбёжки, вражеская артиллерийская обработка ближнего тыла. где и располагались госпиталя, - всё это не создавало никакой иллюзии райского житья.

2.

Моией Израилевич провёл всю войну на фронте и, начав старшим лейтенантом, окончил полковником – начальником крупного госпиталя. Его безупречная выправка, импозантная седина на висках – всё заставляло строевых офицеров невольно вытягиваться в струнку и подносить ладонь к козырьку фуражки, хоья обычно они военных врачей такой чести не удосстаивали, - мол, их вроде и не требуется приветствовать по уставу.

После демобилизации Моисей Израилевич получил должность начальника и одно временно невропатолога санитарной части МГБ в одном из областных центров.

Он по-прежнему носил полковничьи погоны, изменился только цвет околыша.

Работы было много: нервная система чекистов и особенно их жён оказалась почему- то дoвольно расшатанной. Kоллеги – невропатологи города очень быстро признали в нём хорошего специалиста и стали приглашать на всевозможные консультации и консилиумы.

В январе 1953 года в Москве стало набирать обороты « дело врачей – отравителей».

На периферии стремились не отстать от столичных «органов».

В одну из ночей в дверь квартиры доктора Шапиро постучали. Судя по настойчивости стука, можно было подумать, что его в очередной раз просят к тяжёлому больному.

Однако, причина оказалась несколько иной: на сей раз это был обыск.

Возникла несколько странная ситуация, которая обуславливалась двумя обстоятельствами: ордер на обыск был, но не было ордера на арест, а, наталкиваясь на висевший на спинке стула полковничий китель хозяина квартиры, все проводившие обыск «чекисты» испытывали некоторое неудобство, потому что старший среди них был только капитаном, a один из ночных гостей вообще не поднимал глаз: его сына Моисей Израилевич спас от менингита.
По всем этим причинам в действиях чекистов чувствовалась нервозность, и они тайком друг от друга пытались даже извиняться за причинённые неудобства, дело своё, однако, прдолжали. К утру книгами был устлан пол даже в коридоре и на кухне.

Моисей Израилевич воспринимал происходящее внешне стоически. Только один раз спокойствие ему изменило, и он воскликнул: "Не наступите на Монтеня!".

Ночные гости прихватили с собой все книги, напечатанные на идиш и латинским шрифтом. Шекспир на английском был, видимо, арестован до решения ворпоса о том, не был ли Шекспир сионистом. Из книг на русском языке были прихвачены "Золотой телёнок" и "Двенадцать стульев", не так давно изданные и в очередной раз запрещённые.Когда ночные гости уехали, Моисей Израилевич не сразу поверил, что вместе с книгами не прихватили и его.Пришлось надевать свою чекистскую форму и идти на работу.

Его сразу же вызвали к начальнику отдела кадров. Тот сообщил, что полковник Шапиро увольняется с работы, как лицо, не заслуживающее доверия, и вообще "жидам вскоре укажут, где именно находятся подходящие для них места".

Дальнейшие события разворачивались по явно незапланированному сценарию.

Моисей Израилевич подошёл поближе, отвесил "кадровику" звонкую оплеуху и, откозыряв спокойно удалился. Онемевшее начальство отреагировало не сразу.

Шапиро уже миновал секретаршу и выйдя в коридор, услышал несущий ему в догонку визг потерпевшего. С работы его, конечно, уволили, из партии , естесвенно исключили, но почему-то так и не арестовали.

После смерти Сталина он стал, уже в штатском обличье, работать главным невропатологом области.Часть книг ему вернули, часть исчезла бесследно.

"Двенадцать стульев" и "Золотого телёнка" пришлось покупать вновь, после того как их издание было в очередной раз разрешено.

3.

Вскоре его начали усиленно приглашать вернуться в партию, для чего написать заявление "о восстановлении в её рядах".Былая вера в партийные идеалы пошатнулась у Моисей Израилевича, пожалуй, уже давно, да и в логике ему нельзя было отказать.

Он заявил, что как- то не припомнит, что писал заявление о выходе из партии, и посему не видит надобности писать о приёме. Тогда ему принесли новенький партбилет прямо в его кабинет, хоть заявления он так и не написал.

Особой радости он по этому поводу не высказывал. На поздравления ответил довольно рискованной остротой: "Когда невеста второй раз выходит замуж за одного и того же жениха, первая брачная ночь несколько теряет в привлекательности".

Уже в середине восьмидесятых мы, несколько дежуривших по различным отделениям больницы врачей, собрались вечером проведать Моисея Израилевича.

Он лежал в реанимации с третьим инфарктом. Нашему посещению обрадовался, но не то философствовал, не то мрачновато шутил: "Жизнь была бы вполне переносимой, если бы не мелкие неприятности, вроде инфарктов. Впрочем, инфаркты не следует принимать близко к серердцу. Жаль только, что из жизни никто ещё живым не выбрался".

Под утро Моисея Израилевича не стало.
Берлин 2001 год