Весна в этом году как-то незаметно прокралась в город. Стоял апрель. Берёзовые почки ещё не очнулись от зимней дрёмы. Студёный ветер поднимал вихри пыли, подбирая за собой мелкий уличный мусор. Каменная крошка, рассыпанная по зимним тротуарам, ещё не была убрана. Озабоченный в поисках пищи грач неторопливо выхаживал по дороге. Лишь редкие клочки зелёной травы, торчащие из под прошлогодней листвы, да первые, ещё хилые подснежники, притаившиеся за палисадниками, говорили об одном: скоро!

Скверная погода никак не сказывалась на моём настроении. Напротив, я шёл на свидание и походил на пса, сделавшего стойку и взявшего след. Познакомились мы тремя днями раньше.

Когда я узнал, что она из России да к тому же говорит по-русски, мы договорились о встрече: "Приходите, буду рада вас видеть".

Нетерпение подгоняло и придавало мне силы. Я догадывался, что через несколько минут услышу увлекательную историю целой семьи, корни которой уходят в Россию конца XIX века. В руках у меня свежие розы, в сумке - коробка конфет и бутылка вина. Хозяйка открыла сама, затем проводила в гостиную.

Она плохо видит. А потому ходит с тележкой, чтобы не упасть, толкая её впереди себя. А вообще-то она ещё очень крепкая для своих лет. Ежедневно, в любую погоду она изнуряет себя на балконе сорокаминутной зарядкой, которую заканчивает "ласточкой". Домработница рассказывает, что ещё совсем недавно, лет пять тому назад, её хозяйка делала "шпагат".

Героиню моего повествования зовут Ириной Генриховной Олденхауэр. Она относится к той редкой породе пожилых людей, назвать которых старушкой или бабушкой язык не повернется.

Худощавая, подтянутая, негромкая, она безукоризненно одета: чёрный английского покроя костюм, небесного цвета блузка и тёмносиний мужской галстук с дорогой заколкой. Взгляд живой, заинтересованный, держится с большим достоинством, в суждениях сдержана и в то же время доброжелательна. Говорит одинаково хорошо по-русски и по-немецки.

"Знаете что, давайте наше знакомство как-то отметим". Она поднялась и, забыв о тележке, прошла к холодильнику и достала бутылку шампанского. "Открывайте!" Затем ушла в другую комнату, достала из серванта пару бокалов и печенье. "Разлейте, пожалуйста". И никакого жеманства: "Мне чуть-чуть, я ведь не пью" или что-то другое в этом роде. Я налил ей и себе поровну и мы чокнулись. Картина нашего свидания была бы неполной, если бы я не приправил эту сцену сумерками, зажжёнными свечами и настраивающей на меланхоличный лад тихой музыкой. Но чего не было, того не было...Видно, что она рада встрече, встрече с земляком, урождённым берлинцем, прожившем почти шестьдесят лет в Советском Союзе и вернувшемся на родину. Она хоть и живёт в большом городе, но, по-видимому, очень одинока. Пожилые люди живут воспоминаниями о прошлом. Её воспоминания там, в России, и по-настоящему понять её может только русский. Она рада возможности "выплеснуть" пережитое русскому человеку на родном ей языке.

"Я родилась в Москве в 1907 году в семье архитектора. Мой отец, Генрих Олденхауэр, приехал в Москву в середине восьмидесятых, чтобы принять участие в проектировании ГУМ'а.

Моя мама, Йоханна Делос, - из немцев Поволжья. В семье было шестеро детей: три мальчика и три девочки. Я - самая младшая из них. В доме говорили по-русски. Дети посещали гимназию Петра и Павла. Домашняя библиотека состояла в основном из русских книг: Тургенев, Чехов, Толстой. Многое мы забрали потом с собой в Германию. Маленькой я читала книги, расчитанные на подростков. Помню, "Институтка" (автора забыла) и "Ясное солнышко" Клавдии Лукашевич, которая, между прочим, была с мамой в близком родстве.

Как только началась Первая мировая война, в нашей московской квартире начались обыски. Старшего брата, Рудольфа, сослали в Башкирию, в Стерлитамак: он достиг призывного возраста и был сыном немецкого подданного. Отцу с двумя дочерьми, Леной и Валентиной, разрешили покинуть Россию и уехать в Германию. А мы с мамой, двумя братьями и собакой "Мушкой" подались в Саратов, где генерал-губернатором служил мой двоюродный дядя. Там нас не трогали. Русский паспорт мамы надёжно защищал семью от неприятностей. Мне было 10, когда я впервые услышала в доме слово "революция". Помню баррикады и уличные бои между юнкерами и рабочими. После установления Советской власти дядю расстреляли. Оставшись без опеки, мы решили уехать следом за папой в Германию. Но пока шла война, это было невозможно. В городе было тревожно. Большевики устраивали обыски в домах состоятельных людей, но к нам не приходили. Позднее я поняла, что Советы, стремясь к заключению сепаратного мира с Германией, немного заигрывали с немцами. Где-то в середине лета 1918 года, после заключения Брестского мира, нам удалось бежать из России, страны, где уже полыхала гражданская война. Наконец, в конце сентября мы приехали в город Найсе, что в Верхней Силезии. Когда-то это был немецкий город, теперь - польский. Мой брат Рудольф приехал в Германию последним из нашей семьи.

В Германии я окончила гимназию и в 1929 году вышла замуж за врача-радиолога Фрица Зонненшайна. К тому времени мы уже жили в Берлине. Мой муж был на 17 лет старше меня. Я работала рентген-лаборантом в том же институте, что и он. Там и познакомились. После войны и почти до конца своей жизни он был главным врачом берлинской неотложки. Я родила ему трёх девочек. Все они, слава Богу, живы-здоровы. Старшая живёт во Франции, а две других - здесь, в Берлине. Прежде мы жили в Шёнеберге на Мартин-Лютер-Штрасе, где у нас было 11 комнат. И лишь к концу жизни мой муж купил для меня вот этот маленький домик. Здесь мы прожили вместе около двух лет. Он умер в 1971 году в возрасте восьмидесяти одного года. Первое время я сильно горевала. Хотела за ним уйти. Перестала принимать таблетки от давления. Думала, что Господь услышит меня и скорее призовёт к себе. Но ничего такого не случилось. Прошло больше 30 лет после кончины мужа. Я до сих пор ничего не принимаю и вот, как видите"...Она развела руками, словно извиняясь, что так долго живёт.

Я разлил по второму разу. В этот раз моя собеседница только пригубила.

"Скажите, а как сложилась судьба ваших братьев и сестёр?"

"Сестёры, как вы уже знаете, с началом Первой мировой войны уехали с отцом в Германию. В начале двадцатых годов они вышли замуж за русских прапорщиков, которые оказались у немцев в плену. Офицеры содержались в лагерях для интернированных. В одном из них находились мои будущие зятья. Обоих звали Иванами. После окончания войны лагеря стали расформировывать. Офицеров по очереди отправляли домой, на родину. Всех сразу отправить не могли. Поэтому, кому ехать, решал жребий. Кому не повезло, те огорчались: им предстояло ждать до следующего раза. Что до "счастливчиков", то они уезжали, и больше о них никто никогда не слышал: после пересечения русской границы их на первой же станции большевики расстреливали. Так и осели оба Ивана в Германии. Говорить как следует по-немецки они так и не научились, но заработать себе на хлеб могли. И тот, и другой работали по комерческой части: Ваня Содомов, женатый на Лене, неплохо знал бухгалтерское дело, а Иван Куприянов, муж Валентины, работал налоговым консультантом. Они обслуживали в основном русскоязычных клиентов. Войну Гитлера против России восприняли со смешанными чувствами: с одной стороны они ненавидели большевиков, отнявших у них родину, с другой - как русские офицеры переживали за своё отечество, оказавшись против своей воли в стане неприятеля.

Вильгельм, самый младший из моих братьев, умер довольно рано. Старший, Рудольф, женился потом на его вдове. Сам Рудольф перепробовал массу специальностей. Он занимался языками, философией, конструированием каких-то машин и ещё там, в России, выступал на подмостках Мурманского драмтеатра. Не гоже говорить, но у него никогда не было постоянной работы и гарантированного заработка. Средний из братьев, Александр (мы его называли Шурой), в середине 20-х годов женился на еврейке. Детей они почему-то иметь не хотели. Но когда в 1935 году были приняты "Нюрнбергские законы", запрещавшие браки между немцами и евреями, они назло Гитлеру родили двух девочек. Семья пережила Холокост и только после войны уехала в Америку, где мои племянницы живут по сей день.

Конец войны застал нас в Тюрингии. Там и встретили русских. По отношению к нашей семье они вели себя подчёркнуто корректно. Конечно, мы боялись прихода советских частей: геббельсовская пропаганда приводила в ужас гражданское население, рассказывая о якобы имевших место зверствах, убийствах и издевательствах русских в Восточной Пруссии. Я знаю случаи самоубийств целых семей, которые в ожидании русских предпочли мучениям добровольный уход из жизни. В соседнем селе муж и жена сожгли себя в доме вместе с хозяйственными постройками и со скотиной. Но к нам русские, повторяю, отнеслись вполне лойяльно. Мы быстро подружились. С удовольствием вспоминаю их задушевные русские песни по вечерам. А как они плясали!

Мои сестры, Лена и Валя, работали в русской комендатуре переводчицами, зарабатывая себе таким образом на жизнь. Лена как-то хотела рассказать мне, что сразу после падения Берлина её пытались изнасиловать. Но я прервала тогда этот разговор: мне было неприятно, что родная сестра так "обнажается" передо мной. Моя дочь, Верена, была очень близка с Леной и знает об этом подробно".

Я заметил, что моя собеседница устала, и попросил её ещё об одной встрече. Она охотно согласилась: "Приходите с супругой. Извините, что так скромно в этот раз; в следующий раз я приготовлю настоящий русский чай с баранками". Перед уходом я подарил фрау Олденхауер книгу о моей жизни в России. Она поблагодарила: "Вот хорошо, придёт Люда и почитает мне. Я ведь сама читать уже не могу: не вижу. Люда - русская; она приходит ко мне два раза в неделю. Мы гуляем, общаемся и говорим только по-русски".

Мы встретились с Вереной в одном из уютных кафе Шарлоттенбурга. Дочь похожа на маму: такая же стройная, чуть повыше ростом. Волосы прямые, аккуратно зачёсанные назад. Взгляд несколько настороженный. Одета просто: длинное в пол платье и лёгкая курточка. Никаких украшений, никакого намёка на косметику. Мы заказали кофе и пирожные. Вначале разговор не клеился. Постепенно напряжение спало и Верена сообщила, что мама по её мнению очень слаба, чтобы как следует ухаживать за собой. Она хотела бы мать устроить в дом престарелых, поближе к себе, чтобы чаще навещать её. Но мама об этом даже слышать не хочет: "Оттуда одна дорога, а я ещё пожить хочу!" Я рассказал Верене о своём впечатлении о фрау Олденхауер, о её удивительной памяти. И добавил, что мама была со мной очень откровенна. Правда, об одной истории мама умолчала. "Что же это за история?" - спросила она. - "Мы говорили о поведении русских в Германии, о том, как они вели себя в отношении мирного населения". Верена перебила: "А верно ли, что Сталин издал приказ, по которому русские могли делать с немцами на их территории всё, что им вздумается?"

"Такого приказа не было и быть не могло, в противном случае диктатор скомпрометировал бы себя перед всем миром и, прежде всего, перед союзниками. Было негласное распоряжение, по которому каждый солдат, каждый военослужащий имел право раз в месяц посылать домой одну посылку. Это, если хотите, карт-бланш на мародёрство".

- "Так о чём же вы хотели узнать?" - "Если можно, расскажите о тёте Лене. Как случилось, что её чуть не изнасиловали? Мне кажется, что знание русского языка могло её спасти". И Верена рассказала то, что запомнила.

"В то утро я пришла к тёте пораньше, чтобы перед приходом гостей успеть её искупать. Это был её последний день рождения. Она была очень слаба и с трудом говорила. Я вымыла тетю, покормила и усадила в кресло-каталку. До прихода гостей оставалось часа два. Мы поговорили о разных пустяках, а потом она сказала: "Веруня, ты помнишь, когда-то ты попросила меня рассказать о самом страшном унижении в моей жизни. Но я не решалась это сделать, - стыдно было. Но теперь, когда я ухожу из жизни, я решила рассказать тебе эту историю.

Тебе было восемь, когда кончилась война. Вы жили в то время в Тюрингии, и русские вели себя в отношении вашей семьи вполне прилично. В Берлине всё было иначе. Опьянённые победой, русские вели себя безобразно: грабили, убивали, насиловали, занимались мародёрством. Не все, конечно, но многие, особенно сразу после окончания войны. Лишь спустя несколько месяцев русское командование стало наказывать военослужащих за такие проступки, иногда очень жёстко, вплоть до расстрела. Но в мае сорок пятого всё было не так.

Берлин капитулировал, город лежал в руинах, но наш дом чудом уцелел. Мы с дядей всё время были вместе. Боялись хотя бы ненадолго расстаться. Думали, если погибнем, то вместе. В то утро я послала его за водой: электричество отключили давно, воды в кране не было, "Не бойся, - сказал он, - я скоро вернусь". - "Ваня, будь осторожен, смотри не нарвись на русских". В городе было неспокойно, кое-где ещё раздавались выстрелы, и это было по-настоящему опасно: ведь от шальной пули никто не застрахован. Мы боялись даже шороха собственных шагов. Поэтому я дверь за дядей лишь притворила. Подумала, может, за ним кто-то гнаться будет, пусть дверь на всякий случай остаётсяоткрытой.

Этот русский не вошёл, он ворвался в дом. Ему было лет 25. Белокурый, небритый, с нехорошим блеском в глазах. От него несло винным перегаром. В углу рта зажата папироса. Он вошёл и прямо на меня. Я попятилась. Он вытащил пистолет и положил на стол. Затем неспеша снял с себя ремень, намотал на руку и вновь стал приближаться ко мне. Я поняла, что сейчас он меня ударит. Я закричала „nein" и метнулась в другую комнату. Но он настиг меня, схватил за грудь, резко рванул к себе и повалил на пол. Убьёт, - подумала, - закрыла глаза и решила не противиться. Он содрал с меня нижнее бельё, лёг на меня и стал расстёгивать штаны. Лицо его побагровело, белки глаз налились кровью и он буквально зарычал: "Ну что, курва, овчарка немецкая!" и ещё много других грязных слов. Я оцепенела. Страх ушёл. Тело моё мне больше не принадлежало. И вдруг, словно вспышка молнии: ведь он может заразить меня дурной болезнью. И я закричала: "Ваня!" Насильник внезапно обмяк. Задержавшись на мне ещё несколько секунд, он наотмашь ударил меня по лицу, затем встал, застегнул штаны и поспешно удалился".

Мы помолчали. "Тётя Лена, как ты думаешь, почему он оставил тебя 8 покое?"

- "Ты знаешь, Веруня, мне кажется, что его тоже, как и твоего дядю, звали Иваном. Услышав своё имя, он оторопел, и только поэтому не успел довести своё черное дело до конца".

Я поблагодарил Верену за рассказ, и мы расстались, договорившись при случае ещё раз встретиться на сей раз у её мамы.

Прошло всего полтора месяца, как я впервые переступил гостеприимный порог дома госпожи Олденхауэр. Май бесчинствовал на улицах города. Желтые фонари цветущей акации источали одуряющий запах. Трудолюбивые пчёлы методично опыляли один цветок за другим, унося на хоботке полновесный взяток. Стайка воробьев, усевшись на сарайчике и о чём-то посовещавшись, внезапно взмыла вверх и расположилась на крыше соседнего дома. Я снова шёл к фрау Олденхауэр, условившись о встрече по телефону с ней и Вереной. В руках у меня целая охапка гладиолусов, которые здесь, в Берлине, сказочно дёшевы. Хозяйка обрадовалась цветам, как ребёнок: "Посмотри, Верена, какое чудо!" Обе женщины засуетились и успокоились только после того, когда цветам определили своё место.

Никакого "чая с баранками" не было, а был кофе и обыкновенный немецкий кухен. А ещё было вишнёвое варенье, сваренное хозяйкой, такое, которое варят только в России. Затем полилась неторопливая, ни к чему не обязывающая беседа. Что вот хорошо бы так почаще встречаться. А я сидел и думал о судьбе книг, вывезенных когда-то из России. На мой вопрос, где они, хозяйка ответить не смогла: "Кто его знает, может быть, на чердаке. Но вы туда не доберётесь".

Я встал из-за стола и поблагодарил за угощение: „Хочу попрощаться, фрау Олденхауэр, собираюсь на две недели в Москву. Думаю сходить на кладбище и навестить своих друзей". Она проводила меня до двери и пожала руку. "Счастливо! Поклонитесь России!". Голос её дрогнул, но она быстро справилась с собой и добавила: "Кстати, я прочла вашу книгу". -

"Ну и как?" (Хочу, естественно, услышать хоть какие-то слова одобрения). "Хорошо, что вы вернулись на родину. Я этого сделать не успела".