НЕКОРОЛИ И КАПУСТА

Решил дед Михей на капустке квашеной сэкономить. Обдумал её собственноручно квасить - чтоб на базаре не покупать. У соседки рецептом разжился. Настрогал целую бочку. Через неделю отведал - объедение, а не капуста! Сочная, ядрёная, на зубах хрустит, духом яблочным шибает. И дёшево - аж до смехоты. А ведь всю жизнь ею, будь она неладна, на рынке отоваривался...

Обрадовался дед - что хоть к старости обучился.

Обрадовался, а потом решил сосчитать, сколько ж это он рублёв за жизнь свою непутёвую на неё, сердешную, профукал.

Даже страшно подумать, сколько он её, проклятущую, за семьдесят лет слопал. ОгромаднеЙшая сумма получилась. На трёхтонку дореформенной селёдки потянет, плюс масла довоенного целую выварку. Да на такие деньги не то что капусту, чёрт знает что каждодневно позволять себе мог!.. Расстроился дед. До того расстроился, что слёг и помер.
А потому на капустке, на квашеной, сэкономить так и не успел. Обидно вдвойне.

ПРАЗДНИК В ДОМЕ

В квартире у дядюшки Яши всегда чисто, на полу ни соринки. Посуду он моет сам, всё остальное делает соседка - конопатая Софа. Вообще, Софа не только конопатая - она ещё косит на левый глаз и прихрамывает на правую ногу. Но зачем об этом говорить? Пусть она будет просто конопатая. За каждую уборку дядюшка Яша платит ей не бог весть какие, но всё-таки деньги...

Дядюшке Яше за шестьдесят. У него больные ноги, ему тяжело ходить. Вообще ему всё тяжело. Даже бриться - и то тяжело дядюшке Яше. У него было несколько инфарктов, иногда ему бывает нехорошо, то есть очень нехорошо, другими словами просто плохо. Когда это случается, он хватается за сердце, из последних сил бреется и звонит конопатой Софе.
Раньше дядюшка Яша убирал в квартире сам. Но это была другая квартира и другая жизнь.
Дядюшка жил со своей женой Жанной - не на Бендорфе, а в городке Польх. Сейчас у него больное сердце, он ничего не может, жена выгнала его. Дядюшка Яша твёрдо знает, что у него никого нет. ...Вот и сейчас дядюшку не на шутку прихватило, он вызвал Софу, побрился и нацепил свой выходной френч. Конопатая уже здесь. Она, не торопясь, протирает журнальный столик. Дядюшка лежит на диване, держится за сердце и причитает; «Софочка, деточка, ну разве так вытирают? Разуйте глаза, радость моя! Вон, внизу, целая залежь пыли. Целая залежь!

Я же вам всё время повторяю: моя Жанна этого не любит! Как только она замечает пыль, у неё портится настроение. Она чихает, у неё аллергия.

«Поняла...» - кивает конопатая и окунает тряпку в тазик с мыльной пеной.

«Знаете, Софа, я хочу, чтобы вы её знали. Я никому не показывал, а вам сейчас покажу, - продолжает дядюшка Яша. -Откройте тумбочку. Там должен лежать альбом. Не бойтесь, он не кусается. Откройте на первой страничке. Это моя Жанночка. Сразу после окончания школы.

Ну, как? Глаза - режут без ножа, точёный носик, и - ни грамма косметики. А вы только посмотрите на эти губки! Сейчас ей шестьдесят два, она ни капли не изменилась».

Дядюшка Яша не видел жену двенадцать лет.

«Я хочу, чтобы вы знали её лицо. Вы говорили, что мечтаете о таком пылесосе, как у меня. Так вот, когда вы придёте проводить меня в последний путь, заберите его себе. Мне уже осталось всего ничего. Можете взять отсюда всё, что вам вздумается, so wie so всё пойдёт на свалку, мне очень болит сердце».

Конопатая Софа включает пылесос.

«Подождите включать эту адскую машину, дайте я договорю!»
Софа выключает пылесос, усаживается в кресло и, подперев костлявой ладонью многоступенчатый подбородок, готовится слушать продолжение.

«Когда вы её увидите- а вы её непременно увидите, она обязательно придёт на мои похороны - передайте ей, пожалуйста, от меня...»
«Что вы себя хороните? Все там будем» - недовольно замечает конопатая Софа.

«Я говорю - передайте, пожалуйста, ей, что я её любил. Я её очень любил. Я любил её всю жизнь. Я очень прошу вас прийти и передать ей то, что я вам сейчас сказал. И, смотрите, не перепутайте. Её зовут Жанна, вы узнаете её по родинке... Хотя нет... Родинку она могла убрать...

Лучше по ямочкам. По чудным ямочкам на щеках... И, очень прошу, - старайтесь на совесть. Чтобы всё блестело. Я не хочу её расстраивать.

Только, ради Бога, не подумайте, что она придёт сюда, чтобы забрать какие-то вещи. Ей не нужно ничего, у неё всё есть. А даже, если нет, она все равно, ничего не станет брать. Мы прожили двадцать семь лет. Я не уверен, что ей нужна память обо мне. Вы обязательно придёте проводить меня, и обязательно передадите её всё, что я сказал, и в доме всё должно сиять, я вас очень прошу - чтобы не испортить Жанночке настроение».

«Успокойтесь, дядюшка Яша! Даже если это случится, разве не будет вам тогда уже всё равно? - улыбаясь, разглагольствует конопатая.

- Вам очень нужно будет ее настроение?».

«Во-первых, это будет самый большой праздник в этом доме-когда она переступит его порог.
Но дело даже не в том. Просто она подойдёт ко мне, прикоснётся, скажет «прости» и поцелует».

«Ой, и вы так уверены, что она всё-таки придёт?» - не без ехидства интересуется Софа.
«Конечно. Иначе зачем я тогда живу?».

ВЫСТРЕЛ

«Отчего все великие поэты заканчивают жизнь самоубийством?» -такую записку получил поэт Гирш Вавский на встрече с читателями в одном из русских салонов города Кобленца. Коварный вопрос исходил от пытливого одессита с безмятежной улыбкой, соколиным взором и козлиной бородой.

Встреча близилась к концу, уже начинались приятные приготовления к достойному её завершению. Из подсобки появилась сияющая хозяйка в пышном голубом парике, напоминающем скафандр. Впереди себя она толкала неуклюжую алюминиевую тележку, окрашенную в защитный цвет. Тележка осторожно продвигалась по салону, мерно подрагивая и тарахтя, неуверенно ощупывая колесиками каждую паркетину, и была похожа на наш советский луноход, бороздящий поверхность пыльной планеты. На крыше лунохода ехали два подноса с бутербродами, внизу тряслись, постукивая друг о дружку, бутыли с дешёвым сидром. Прокатился лёгкий шумок, внимание зала переключилось на луноход.

«Итак, отчего же великие поэты заканчивают жизнь самоубийством?» - с дрожью в голосе зачитал записку Гирш Вавский. «Что толкает их на сей роковой шаг?» - задумчиво добавил он и тут же начал отвечать:

«Что вам сказать? На то они и великие... Я ведь, между прочим, тоже... Недавно... Пытался наложить на себя руки...».
Зал пришибленно затих, луноход прекратил перемещение - словно попал в пересечение магнитных полей Земли и Меркурия. Вавский продолжал стоять, смущённо улыбаясь. Тень поэта расползлась по белой стене салона. Она вырастала прямо на глазах у восхищённой публики.

- Ну, и как же всё это происходило? - раздался в леденящей тишине
взволнованный голос ясноглазого.

Зал напрягся и замер.

-Я пришёл... домой.-.с работы... -уставясьв пол, пробубнил Вавский. -Принял душ побрился, надел белоснежную сорочку... Выпил коньяка. Написал предсмертную записку, о содержании которой не хотелось бы сейчвс распространяться...

Пауза. Ясноглазый с пониманием икнул.

-Подошёл к окну, бросил прощальный взгляд на все эти деревья, клумбы, куст белой сирени у штакетника... Задёрнул шторы, достал из сейфа пистолет, прилёг на кушетку..

- И ну же, ну?! - торопил события одессит.
- Что - ну?! И выстрелил себе в висок... - Глядя одесситу прямо в глаза, громко отчеканил Вавский.

- И что? - изумлённо воскликнул ясноглазый.

- Промахнулся, - ухмыляясь, развёл руками поэт.